Стихи

СЕЛЬСКАЯ КУЗНИЦА

Кукует в кузнице кукушка,

Выстукивая по станку

Такую бойкую частушку:

«Ку-ку, ку-ку».

Лучится утро чистой сталью,

Звенит и вторит молотку,

И над проселочною далью

Ликует гулкое «ку-ку».

И скуку вещая подружка

Хоронит в кущах на току…

Кукует в кузнице кукушка:

«Ку-ку, ку-ку».

1919

*   *   *

Весна. Струится ветер тонкий,

Над городом кричат грачи.

О, как под вечер в шуме звонком

Устали в мастерской ткачи!

И я устал за тканьем тканей,

Уж мне домой пора, пора.

С тоскою непонятно тайной

Станок оставил до утра.

Иду, а по дороге талой

Поет о вечере ручей,

И вспоминается устало

Мне песнь весенняя ткачей.

И тянется мой взор за грани,

И синь небес он жадно пьет.

А вечер розовые ткани

Так радостно в лазури ткет.

1920

*   *   *

Я помню себя очень маленьким.

В нашем доме, где крашеный пол,

Словно в поле цветочек аленький,

Мой младенческий крик расцвел.

И качала меня мать в колыбели,

И про звезды мне пела она,

И плыла колыбель, и звезды звенели

По волнам голубого сна.

И одна из тех звезд нечаянно

Мне однажды упала на грудь

И, горя в моем сердце пламенем,

Повела меня в дальний путь.

1921

*   *   *

С вечера, когда на закате

Потух лучей перезвон,

Мне на тонкие плечи кладью

Взвалился широкий небосклон.

До солнца далёко, далёко.

Ночь темна. Небосклон тяжел.

С этим грузом я одиноко

На восток по дороге пошел.

Заблестев по раскинутой ниве,

По траве луговой в тишине,

Из-за леса неторопливо

Вышел месяц в попутчики мне.

Оба грустные

Шли мы, шли, огибая бор,

И по-свойски о грузе

И о жизни вели разговор.

Словно тень, ветерок предрассветный

Набежал и пропал в тишине,

И товарищ мой, месяц бледный,

Изнемог в вышине.

За туманами скрылся вечер.

Близок, близок желанный восход.

Пуще прежнего давит плечи

Помутившийся небосвод.

Донесу ли до светлого края,

Сдам ли утру синюю кладь?

Я шатаясь иду, взываю:

«Солнце, вставай помогать!»

1922

*   *   *

В невеселом городе Тавризе,

Где сады, сады, сады,

Полюбил я лирику Хафиза

И простую мудрость Саади.

По базарам шумным я толкался,

На коврах курил ли в чайхане,

Саади седой со мной встречался,

За кальяном улыбался мне.

И о чем-то издавна понятном

Говорил мне добрый Саади:

— Не горюй, мой друг, о невозвратном,

Радуйся тому, что впереди!

И пьянился чистый дым кальяна,

Слышно было, как века текли,

Осыпались розы Гюлистана

И еще роскошнее цвели.

А когда кругом синели крыши,

Затихал базарами Тавриз,

Мнилось мне, листву садов колыша,

Звал свою любимую Хафиз.

И всю ночь в сплошном самозабвенье

Преданные розам соловьи

Бульканьем, и щелканьем, и пеньем

Сыпали признания свои.

В невеселом городе Тавризе,

Где сады, сады, сады,

Полюбил я лирику Хафиза

И простую мудрость Саади.

1925

ПОД КЛАДЬЮ ТЯЖКОЙ

Суровой бедности слуга покорный,

Безрадостный, измученный осел,

О чем ревешь ты по аулам горным,

О чем грустишь над тишиною сел?

К кому взываешь, труженик усталый,

Когда, скользя на тоненьких ногах,

Под кладью тяжкой высоко в горах

Одолеваешь перевалы?

Племен ли горных крик тревожный

Ты, негодуя, в города несешь

Иль о судьбе своей, судьбе дорожной,

О бедности погонщика ревешь?

Нуждой колониального Востока,

Отчаяньем аулов, горем сел

Твой рев разносится по всем дорогам,

Безрадостный, измученный осел.

1925

В КОВРОВОЙ МАСТЕРСКОЙ

Высоки большие пяльцы,

В долгой песне мало слов,

И болят и ноют пальцы

От бесчисленных узлов.

Тонкой вязью песня вьется,

Голос мастера певуч.

Через крышу пыльно бьется

Одурелый солнца луч.

Сколько ткать еще осталось,

Мой товарищ — иолдаш?

Вся-то жизнь твоя — усталость,

Корка сыру и лаваш.

День за днем — узлы да слезы,

Шелест ниток, шелест слов.

Твой ковер в роскошных розах,

Жизнь — в уколах от шипов.

1925

*ПОДРАЖАНИЕ ПЕРСИДСКОМУ

*

О тебе иногда я злословлю Джемиле,

Перед всеми тебя, дорогую, браня:

Не хочу, чтобы ты, моя нежная, милая,

Полюбилась кому-нибудь, кроме меня.

А тебе о других отзываюсь я сдержанно,

А приятелей всех порицаю, браня:

Не хочу, чтобы ты, моя милая, нежная,

Полюбила кого-нибудь, кроме меня.

*

Не буду пьянствовать — сказал

Тебе вчера я в час рассвета

И вдребезги разбил бокал

В знак нерушимости обета.

Но мы расстались, моя Джемиле,

И, твой восторженный поэт,

В кругу приятелей разбил я

Одним бокалом свой обет.

*

Ты откуда, ветерок,

Не таись, не прячься за угол,

Расскажи, шепни мне на ухо,

Ты у чьих ласкался ног?

Где сегодня ты блуждал,

По каким кварталам города?

Не ее ли, пери гордую,

На свиданье провожал?

Мне знакома пыль твоя…

Не таись, не прячься за угол,

Расскажи, шепни мне на ухо,

С кем любимая моя?

1925

*   *   *

Ты на старинном моем каламкаре

За узорами роз улыбаешься мне,

И поет тонкострунная тари

О тебе в голубой тишине.

И к бассейну, где звезд обилие,

Где вокруг только розы спят,

Ты приходишь ко мне, Джеми2ле,

В неостывший от зноя сад.

Возраст чистой любви не старит.

Та же свежесть и тот же зной…

На старинном моем каламкаре

Ты всегда, Джеми2ле, со мной.

1926

*   *   *

В той стране, где зреют мандарины,

Где так сладок запах миндаля,

Наклоняя тонкие вершины,

Обо мне тоскуют тополя.

В той стране, где много винограда,

Где весна, как лето, горяча,

Соловьи и розы в гуще сада

Обо мне вздыхают по ночам.

Только ты не подаешь ответа

И в латунной лунности ночей

Не грустишь, должно быть, в это лето

О любви восторженной моей.

Только ты, скрываясь на чужбине,

Не зовешь, жестокая, меня

В ту страну, где зреют мандарины

И так сладок запах миндаля.

1926

*   *   *

У меня всего одна любимая,

Но и та теперь мне не нужна.

Догорай же, песня лебединая,

Пропадай, зеленая весна.

Пропадай, веселая, цветистая,

Безрассудной страсти полоса.

О тебе, любовь, я пел неистово

За персидские твои глаза.

Ничего не видел, кроме Персии,

Целый год я был невольник твой;

А теперь опять заплачу песнями

Над своей суровой стороной…

Догорай же, песня лебединая.

Я проснулся от хмельного сна.

У меня всего одна любимая,

Но и та теперь мне не нужна.

1926

УХОДИМ В ПЛАВАНЬЕ

А.С. Новикову-Прибою

 

От толчеи и гула гавани,

От постоянства тихой суши

Вчера мы оторвались в плаванье,

Чтоб океан всем сердцем слушать.

Дружить с ветрами, с неизвестностью,

Любить покой живой лазури

И, отличаясь полной трезвостью,

Одолевать в Бискайском бури.

И снова плыть по глади зыблемой,

Встречать и штормы и туманы.

Мы все — сыны эпохи вздыбленной

И по призванью капитаны.

1926

*   *   *

За бортовым кипеньем шторма

Мне не забыть ночной парад —

Вокзал в огнях и у платформы

Шеренгой поезд на парах,

Ее встревоженную нежность,

Тугое упоенье рук,

Приказ звонков и марш железный

В вагоне скорого на юг.

Она — на юг, в сады магнолий,

А я — в бессонницу морей,

Чтобы развеять чувство боли

И потопить тоску о ней….

Какое торжество разлива,

Какой невиданный простор!

Мятутся волны и ретиво

Со мной вступают в разговор.

Как бы заламывая руки,

Пружинясь грудью на меня,

Они отчаянье разлуки

Напрасно силятся унять.

Напрасно бьются и качают,

Вскипают буйно под винтом —

Им не унять моей печали

О днях рассыпанных, о том

Параде ночи освещенной,

О марше поезда, о ней…

Она — на юг, в сады магнолий,

А я — в бессонницу морей.

1926

В СЕВЕРНОМ МОРЕ

Я не знаю, не знаю наверное,

Почему я охвачен тревогой.

Разошлось, разгулялось Северное,

Так и хлещет волною широкой.

И грохочет пальбою пушечной,

Вспоминая недавние были:

Как на бой, при огнях потушенных,

По ночам крейсера выходили;

Как под вымпелами Британии

От германских подводных лодок

Броненосцы, смертельно раненные,

Всеми трюмами пили воду.

И, во тьме надрываясь зовами,

Под неистовый вопль матросов,

Вдруг проваливались, багровые,

Прямо вглубь накрененным носом…

Не по жертвам ли войн нескончаемых,

Человечеству в укоризну,

Сокрушается море в отчаянье

И справляет суровую тризну?

1926

ТУМАН В ЛА-МАНШЕ

Приполз неслышно по воде

Седой, на облака похожий.

Истлело солнце в духоте,

И путь дальнейший невозможен…

По карте — рядом берега,

На рифы напороться впору.

Грянь, ветер, в эти облака

И распахни, открой просторы.

И распахни, разбей, развей,

Пусть лучше шквал, и шторм, и качка,

Чем эта тягостная спячка

В Ла-Манше между двух морей.

1926

ОКЕАН

Шумит, колышется могучий.

Он по размаху нам сродни.

Но как томительно тягучи

На корабле пустые дни.

О всем успеешь передумать

И пережить, вторгаясь в даль,

Мечты и чаянья Колумба

И Чайльд-Гарольдову печаль.

О суше встрепенешься болью,

И, задымленные слегка,

Из одичалого раздолья

На миг возникнут берега,

Событий памятные числа

И ложный блеск пройденных стран.

И снова предо мной лучится

Широкой зыбью океан.

Белеют облака в лазури,

И вдруг, откуда ни возьмись,

Нагрянет шквал — предвестник бури,

И вот уже померкла высь,

И волны мчатся, закипая,

Переходя в крутой галоп,

Как будто конница лихая

Со сталью сабель наголо.

И мне отрадны перекаты,

И этот рев, и гул, и плач,

И ветра бурные сонаты

На деревянных струнах мачт.

1926

ГИБРАЛТАР

Меж двух морей на стыке знойном,

Неодолим и крутояр,

Прямоугольным бастионом

Застыл могучий Гибралтар.

В доспехах боевых скала

Под броневым литым покровом,

Воинственна, темно-багрова,

Ты тенью на моря легла…

Эй, ветер, грянь! Проснитесь, волны!

Оставьте бедных моряков,

Грызите, рвите озлобленно

Уступы мрачных берегов.

Вы разбивали корабли,

Ничто на свете не щадили,

Вы Атлантиду поглотили.

Зачем же крепость сберегли?

1926

*   *   *

Вчера ушли из Гибралтара.

Дышали горы синевой,

И от полуденного жара

Сияло море за кормой.

Такой знакомый и отрадный

Белел вдали Алхесирас.

На крыши, башни и аркады

Я посмотрел в последний раз.

Уходит вдаль и этот город,

И в сердце почему-то грусть.

Прощай, Испания, не скоро

Я к берегам твоим вернусь.

Другие города и годы

На траверсе передо мной…

Шумит вода под пароходом,

Сияет море за кормой.

1926

*   *   *

С вечера круто упал барометр.

К ночи на атлантический круг

Волны пошли черней и огромней,

Громче раскаты, грохот и стук.

Что это, заговор? Волны в разгуле,

Словно на дыбу корабль ведут.

Я на полу, как сраженный пулей,

В штурманской рву воротник в бреду.

Рядом другие в такой же дичи.

Лишь капитан, одолев маету,

В рупор на вахту зовет и кличет,

Режет и глушит гудками тьму.

Отклик не слышен. Команда в жути.

Пятеро смыты, а боцман пьян.

Мачты ломает, рычит и крутит,

И ходит по палубе сам океан.

1927

ШТИЛЬ

Хоть закричи — никто не слышит.

Уснуло море подо мной,

И налегке корабль колышет

Океанической волной.

Однообразие пустыни,

Неодолимая вода.

Я заплутался в этой сини,

Стремясь к миражным городам.

Я позабыл года и числа,

И пестрые названья стран,

И только вижу, как лучится,

Перегибаясь, океан;

Как на его цветном просторе,

В томительном бреду лучей,

Вдруг затрепещет белый город

Красивее страны моей.

Столпятся стены, башни, крыши,

И я матросов тороплю,

Бегу по вантам выше, выше,

Чтобы отдать морской салют.

И этим башням величавым,

Сиянью дальних плоскостей,

Угасшим в облаках курчавых,

В дыму полуденных лучей,

Кричу: «Куда, куда вы звали?

О, атлантический обман!..»

Мой курс — в неведомые дали.

Мое жилище — океан.

1927

СИРОККО

По африканским берегам,

По берегам крутого зноя

В багровом пульсе маяка

Вдруг наступают перебои.

Глядим — и в несколько минут,

Крутясь и мучаясь истошно,

Нам дико преграждает путь

С пустыни ветер невозможный.

Он жаром дыбится и вплавь

Идет, неистовый и рьяный,

И звезды крупные стремглав

В его сухом дыханье вянут.

Чернеет низкий небосвод,

Хватая клотик корабельный,

И содрогается пароход,

Как в судороге смертельной.

И сумно, беспокойно мне.

Кругом отрава и опасность.

И, задыхаясь, слепнут снасти

В его невидимом огне.

Скорей бы выбиться, уйти

На океана круг широкий,

Но перекрыты все пути,

Повсюду душное сирокко.

1927

ЛУННОЕ СИЯНИЕ

Затих, уснул закат измученный,

И вот — вовсю разлив луны,

И блещет море многозвучное

Червонным золотом волны.

Как скрипки зыбкое звучание,

Как упоенье тонких струн,

На море лунное сияние

И колыханье стаи шхун.

Я выходил один на палубу

И в средиземной тишине

Глядел на призрачную, алую

На зыбь морскую при луне.

Я вспоминал пески Аравии,

Кофейный африканский зной

И до утра луны отравою

Дышал на палубе ночной.

И думал я о дальних гаванях,

О промелькнувших маяках,

О том, что жизнь, как это плаванье,

Заманчива и коротка.

1927

АВРАЛ

Богат и вечен Атлантический,

Вода без края и начала,

Весь вечер ветер дул тропический,

Подбрасывало и качало.

И вот погасло электричество,

Сломался руль, и мы в аврале,

Крутясь во тьме океанической,

Винтами поверху стучали.

Из круга бурь искали радиус,

О бедствии бросали стоны,

А нам в ответ трубило радио

Фокстроты, шимми и чарльстоны.

1927

*   *   *

Опять судами правят штормы,

Девятибалльные ветра

Дают приказы нам с утра

На океане страшно-черном…

И мы, потомки Магелланов,

Морские волки, капитаны

И покорители стихий,

Мы в океане, как на плахе,

Опять в беспамятстве и страхе —

На мокрой щепке муравьи.

1927

ВОЗВРАЩЕНИЕ

По обычаю дикарскому

Я вхожу в твой тихий дом

С данью Африки, с подарками,

Со стихами, со щитом.

Свежий ветер путешествия,

Дни, как вымысел, красны.

Вот тебе мой щит торжественный —

Украшенье для стены.

Вот осколок солнца черного —

Нумидийское копье.

Вот тетрадка стихотворная —

Одиночество мое.

1928

Прощание

с керосиновой лампой

Борису Пильняку

Горяча заката киноварь,

Но сейчас я не о ней —

Я о лампе керосиновой,

Об уездной старине.

Пожилую, неприветную,

Закоптелую, в пыли,

Мне вчера подругу медную

Из чулана принесли.

За окном соборов зодчество,

Город в сумрак отступал.

Я над лампой в одиночестве

До рассвета горевал.

И в бреду вставала молодость:

Ночи, зори, петухи,

Фитиля крутое золото

На мои лилось стихи.

В керосиновом сиянии,

Молод, прыток и упрям,

Я навек бросался в плаванья

По развернутым морям.

Я по странам неисхоженным,

Я по тропикам гулял.

Над стихами невозможными

И смеялся и рыдал.

Помнишь, лампа, время зимнее.

Ночь. Беспамятство снегов.

Девушке с глазами синими

Я нашептывал любовь.

При огне, огне прикрученном,

От избытка чувств и сил,

Я ее в потемках, мучая,

Упоительно любил.

Ты всему была свидетелем,

Но однажды, медный друг,

Догорела, не заметила,

Я уехал поутру…

Годы шли крутые, быстрые,

В грозах, в битвах, в маете.

Вся страна легла под выстрелы,

Мылась кровью, а затем…

Но об этом долго сказывать.

Жизнь — эпический роман.

И в собранье хлама разного

Отнесли тебя в чулан.

Под портретом государевым,

Возле сваленных икон

Отсияло твое зарево,

Схоронился медный звон.

И с тобою, незаметная,

Отцвела моя весна…

Керосиновая, медная,

Никому ты не нужна.

Нынче всюду электричество.

О бессонный друг ночей,

Я на память в Исторический

Передам тебя музей.

Под таким-то черным номером,

Керосиновая медь,

Обо всем былом, что померло,

Обо мне ты будешь петь.

Может, кто, задетый заживо,

Вспомнит дым далеких лет,

Как себя в ночах выхаживал

При твоем огне поэт.

Горяча заката киноварь,

Бредит город стариной

И во славе керосиновой

Потухает предо мной.

1928

Углич

РАЗДУМЬЕ

Разгул ветров, безумство штормов

И штилевых затиший грусть —

Весь этот мир, живой, огромный,

Разучивал я наизусть.

Ходил по северным и южным,

И вот опять, как в прошлый год,

Ветрам Атлантики послушный,

Сажусь на дальний пароход.

Куда теперь? На юг иль север?

В какой еще водоворот?

Я вдоль и поперек измерил

Полглобуса земных широт.

То с Байроном под парусами

Свершал свой безотрадный круг;

Нас опалял восток ветрами

И обжигал песками юг.

То я с Рембо на люке трюма,

В беседе дружески простой,

Хмелея, пил из звездных рюмок

Ночей тропический настой…

О штевень гладясь, шли мальштремы,

А я, в раздумьях о земле,

Туманной жизни теоремы

Решал на шатком корабле.

Сияли мне фата-морганы

В немом смятенье двух стихий,

А я слагал на океане

Земле ненужные стихи.

Муссоны, бризы и пассаты…

А в общем, путь мой был уныл

При всех мистериях закатов,

При всех истериках луны.

Куда ж теперь? В какие воды?

Оставим этот пароход

Для юных и отменно бодрых,

Которым странствовать черед.

Полмира пройдено — довольно.

Полжизни прожито — пора,

Пора предать забаве школьной

Морской романтики тетрадь.

¾¾

Поставим точку. Перед нами

Пустыня, нищета отцов,

Судьба детей, рожденных в яме, —

Угрюмой Азии лицо.

Пред нами жизнь…

                         Ей нужен тот, кто

Идет к ней с пользой и добром.

Ей нужен не поэт, а доктор,

Мелиоратор, агроном.

Пойдем туда на зов пустыни.

Пески черствеют, жаждут, ждут.

Да здравствует разумный труд

И жизнь, здоровая отныне!

1929

САМУМ

Цвел костер в синеве весны,

Лепестками кружились искры,

Ободок азиатской луны

Над пустынею реял низко.

Цветом слез осыпалась джидда

На унылую глину дувалов,

Шелестела в арыках вода,

И с афганской земли задувало.

*

Сначала вскричала валторна

И трелями медной гортани

В пустыне, горячей и черной,

Пошла шевелить барханы.

Заплакали флажолеты,

И, словно тромбоны, гобои, бубны, —

На девять баллов ветер —

Песчаный джаз-банд Каракумов.

И как не было небосклона,

Только черные чьи-то шлейфы,

И свистят в исступленье флейты,

И неистово ржут саксофоны…

*

Ветер грохочет в бубны

И, круто повертывая пред нами

Песчаную ночь на уступы,

Спутанными рядами

На север уходит проворно.

Кричат в стороне валторны,

И над растрепанною пустыней

Рассвет появляется синий.

1930

*   *   *

Когда, запрокинув ручонки малые,

Спят двое моих детей

В белых кроватках возле матери,

Я виноватым стою перед ней.

В нашей крепнущей жизни общественной

Она могла быть одной из первых.

Бедная моя, милая моя женщина,

А вот дети, и не в порядке нервы…

Ты проснулась от плача детского,

Значит, дитя не сыто.

Вот он, твой крохотный деспот,

Корми его, подымай, воспитывай.

Скоро старший глаза откроет.

Ночь от окон отчаливает.

Трое вас у меня, трое,

И все вы уже встали…

Только я еще сна не пробовал…

1932

*   *   *

Ты, похожая на ночную молнию,

Ты, достойная песнопений,

Прими пока что неполное

Собрание моих сочинений.

Прими эти песни, лавою

Покрывшие нашу дорогу,

С невеселой моею славою

И лирическою тревогой,

С духотою тропических плаваний,

С высотою восточной лазури.

Полюбившему дальние гавани

Суждены испытанья и бури.

1933

В АРАВИЙСКОЙ ПУСТЫНЕ

В пустыне законы жестоки,

И, когда не под силу кладь,

И отказываются у верблюда ноги,

Отказываются шагать,

Его подбадривают ударами

Безжалостные проводники,

Пока не падает старое

Животное на пески.

И, увидев, что время верблюду

Умирать,

Со спины натруженной люди

Равнодушно снимают кладь.

Обнажаются кровоточащие, стертые

Верблюжьи его горбы.

Но он голову держит гордо

Для последней в жизни борьбы.

И, не чувствуя боли незаживленных,

Запекающихся под солнцем ран,

Глядит тоскливо и удивленно

На уплывающий караван.

Ему тяжело и душно,

Ослепительно льются пески.

И, когда ни глаза, ни уши

Не улавливают удаляющейся тоски,

Покинутое животное

Вдруг начинает понимать,

Что не пить ему больше воду,

Не встать.

И, внезапной объятое болью,

Чуя свой наступивший срок,

Гордую голову

Роняет на песок.

А пустыня колышется, вспыхивает, тускнеет,

И, курясь на барханах дымком,

Его вытянутую шею

Не спеша заметает песком.

И не слышит он, бездыханный,

Здесь могилу нашедший верблюд,

Как вдали бубенцы каравана

Без него, не смолкая, поют.

В пустыне законы жестоки,

И каждому свой черед.

Живи для людей, умирай одинокий

И не грусти об ушедших вперед.

1934

МИРАЖ

Снилось:

я песками пламенными,

Караванной шел тропою,

Волочил ногами каменными

Всю пустыню за собою.

Но и я свалился тоже,

Как и мой верблюд издохший.

И зрачками выпирающими,

Раздирающими веки,

Вдруг увидел я играющие

Аметистовые реки.

1934

*   *   *

Песчаная вечность.

Ни отклика, ни дорог,

На карте пустыни

Следы моих ног.

Подымится ветер,

Песком заметет

Тропу моей жизни,

Труда и забот.

И был ли я, не был, —

Кто будет знать?

И все же отрадно

Шагать и шагать.

1934

БЕЛАЯ РОЗА

В саду на Теджене у деда Берды

Выросла роза белей бороды.

Он ее, белую, прятал, берег

От взглядов соседей, от всяких тревог.

Под солнцем палящим, пахуча, бела,

Роза вздыхала, мечтала, цвела.

Однажды на розу за тихий дувал

Месяц, зардевшись, сияньем упал.

Белая роза сквозь синюю тьму

Белое сердце раскрыла ему.

Всю ночь, зачарованный белой красой,

Месяц на розу брызгал росой.

Утром по милому другу с тоски

Роза осыпала все лепестки.

Была у Берды молодая жена —

Белая роза. Где же она?

1934

ОТРЫВКИ ИЗ ПОЭМЫ

«ДВЕ СЕСТРЫ»

*

Ты ль это, Дарьюшка? Соседка Дарья.

Ковыльный свет волос, но тот же взор.

Смотрю, и вспоминаются мне ярко

Мое младенчество, соседний двор,

Твое девичество и песни в повечерье.

Ах, эти песни, сказы и поверья!

Я дальше всех бежал в тоске полей

За свадебной подводою твоей…

*

Немеет степь

в багровом душном зное.

Ни деревца, ни тени,

тишь да гладь, —

Такая гладь,

что краю не видать.

Недвижен день,

как вол на водопое.

Трава повыгорела от жары,

Унылы опаленные бугры,

Пустые, пересохшие овраги.

Ни облачка,

ни капли влаги…

*

— Здравствуй, соседушка, —

с криком вдали

К тебе из-за моря

летят журавли…

Одна утешает,

другая пришла —

Гостинцев детишкам

в платке принесла,

А третья на картах

пытает судьбу.

Притихли соседки,

набившись в избу.

На даму червонную

карту сдает.

— На сердце-то, милая,

много забот.

Два ветра играют

твоею судьбой.

Большая дорога

лежит пред тобой…

Семерки, восьмерки

что галки в дыму.

Король твой трефовый

в казенном дому.

Красу твою будет

преследовать ложь.

Ты малое бросишь —

большое найдешь.

Утешится сердце

отрадной слезой,

Вернется твой любый,

вернется домой…

Утешное слово —

опора в беде.

— Да жить-то, как жить

на одной лебеде?

Невольно наденешь

на шею суму.

Король мой трефовый

в казенном дому…

*

В праздник престольный

На звон колокольный,

на благовест медный

сходила к обедне.

За ближних и дальних,

Казнимых печалью,

в немилости пленных

за всех затюремных,

Безвинно терпящих,

За всех скорбящих

крестною силой

Бога просила,

Темным иконам

Клала поклоны.

С Матерью Божьей —

Недремное око —

о жизни невзгожей

Делилась тревогой,

горькою вестью

О бедствии края

под черною жестью

Неурожая,

О стоне народа

От недорода,

О жалостном скрипе

телег по дорогам…

«Видит ли муку

Недремное око?!!»

1938

*   *   *

Черный вечер, белый снег,

Звезды красные на башнях.

Разошлись с тобой навек

В непогожий день вчерашний.

Где теперь ты? Отзовись!

До чего ж мы безрассудны.

Так и с жизнью разойтись

Мне уже совсем нетрудно.

Эй, прохожий человек,

Где он, где он, день вчерашний?

Черный вечер, белый снег,

Звезды красные на башнях.

1934

*   *   *

Незаменимых нет. И все же

Во имя завтрашнего дня

Я говорю: ты всех дороже

Во всей вселенной для меня.

Была бы ты, иных не надо,

И да продлится жизнь твоя.

Люби меня, моя отрада,

Незаменимая моя.

1940

*   *   *

Ты, как луна, тоже солнцем была.

Но и ты, как она, умерла.

Только лунным твоим сиянием

Эта ночь моей жизни светла.

1946

БЕЗ НЕЕ

Что мне улицы столичные,

Этот город без нее —

Бред огней, тоска кирпичная,

Одиночество мое.

Не зову — не повстречается,

И в смятенье, сам не свой,

Вижу: время осыпается

Помертвелою листвой.

Без нее стихи не пишутся,

Даже сна не знаю я,

И, бездомная, колышется

По обоям тень моя.

1946

ЮЖНЫЙ КРЕСТ

Памяти А.С. Новикова-Прибоя

 

С времен Колумба и да Гама,

С далеких парусных веков

Не счесть погибших моряков

На баррикадах океана.

Во тьме пучины погребенным

Борцам безвестным счету нет.

Угрюм простор неугомонный,

И никаких вокруг примет.

Лишь по ночам над океаном

На черном мраморе небес

Ориентиром капитанам

Горит алмазный Южный Крест.

1956

О ДВУХ МОРЯХ

Отрадней всех морей —

Эгейское:

Оно мятущихся людей

Пленяет кротостью своей.

Но всех морей

страшней

житейское:

Оно, друзья мои, подчас

При жизни погребает нас.

1956

ФОСФОРЕСЦЕНЦИЯ

Океан фосфоресцирует,

Словно кто-то из друзей

Мне стихи мои цитирует

О бессоннице морей,

Об огнях, что зажигаются

В черной кипени морской

И горят, переливаются

Васильковою тоской.

Не собрать мне в горсть рассеянных

Тех мерцающих огней,

Не вернуть друзей потерянных,

Не вернуть прошедших дней.

1956

*   *   *

У Хафиза есть газелла,

А в газелле той строка:

Пей! — кому какое дело,

Жизнь на свете коротка.

Коротка. Но если с толком

Сердца жар в нее вложить,

То и после смерти долго

Будешь ты на свете жить.

1956

*   *   *

Говорил Хайям, хмелея:

Дней грядущих не зови,

Дней ушедших не жалея,

Днем сегодняшним живи.

Я с Хайямом не согласен:

В нашей жизни для меня

День сегодняшний прекрасен

Солнцем завтрашнего дня.

*

Ты твердишь мне: пей вино —

Все мы в этом мире тленны,

Мы песчинки во вселенной,

Ничего нам не дано.

Все мы тленны. Несомненно,

Но подумай, друг седой:

Быть песчинкой во вселенной

Все равно что быть звездой.

1956

НА ГЕДЖАССКОМ ПОБЕРЕЖЬЕ

Ну и жара!

Ни сна, ни покоя.

А солнце с утра

такое —

Словно

из домны

в изложницы дюн

Расплавленный льется чугун.

1958

ПОЛДЕНЬ В ТРОПИКАХ

Солнцем объятые дали,

Сочный оранжевый зной.

Где-то вдали за кормой

Спутники-ветры остались,

Волны едва колыхались,

И на пути корабля

Море и небо сливались

И забывалась земля.

1958

ЭЛЕГИЯ

Снилось мне:

Ты живешь на луне,

На далекой луне

Недоступная мне.

Это ты, это ты

По ночам с высоты,

И грустна и нема,

Меня сводишь с ума

Полнолунной своей

Наготою страстей.

Я один на земле,

Словно искра в золе,

Постигаю, светясь,

Двустороннюю связь.

Но нам рук не скрестить,

Обречен я грустить,

Как и ты обо мне

На далекой луне.

1961

*   *   *

Догораю, дорогая…

Вот и всем страстям конец!

Нет, не ты, уже другая

Мне дороже поневоле —

Утешительница боли

И разлучница сердец.

1961

*   *   *

Растает снег. Пройдет и это…

Угомонится боль во мне,

И я обрадуюсь весне,

Теплу и половодью света.

И для нехоженых дорог

Вновь обрету и страсть и крепость.

И подивлюсь на ту нелепость,

Что без тебя я жить не мог.

1961

ОБЛАКА

Я не знаю пока,

Что такое со мной.

Там вдали облака,

Но идут стороной.

Еще ночь далека,

Еще в воздухе зной.

Вот уже облака,

Облака надо мной.

И такая тоска:

Где ты, друг мой родной?

Облака, облака,

Облака надо мной…

1961